— Вы должны иметь обо мне очень дурное понятие,— начала незнакомка.
Молодой человек хотел что-то отвечать, но она перебила его и прибавила:
— Не возражайте, это очень естественно! Как! женщина, которую вы видите в первый раз, навязывается вам на шею, не покидает вас ни на шаг, отвлекает вас, может быть, от каких-нибудь нужных дел, потому что не все же приходят в Пассаж без цели…
— С вами можно забыть всякое дело и всякую цель…
— Это более вежливо, чем справедливо, и доказательством тому служит ваше давишнее покушение вырваться от меня… Помните, когда мы взбирались на лестницу?
— То есть, вот видите ли… я не то, чтобы… я только хотел сказать два слова одному знакомому, который ждал меня.
— Не одной ли знакомой?
— Ну, пожалуй, хоть одной знакомой.
— В таком случае мне очень досадно. Может быть, она еще здесь… ступайте, сыщите ее.
— А ваша история?..
— Когда-нибудь… Да и зачем вам знать ее? Она, право, не интересна.
— Нет, уж как хотите. Знакомая моя теперь ушла, в этом я уверен, значит, мне нечего ее отыскивать… А вас я решительно не отпущу, пока вы не расскажете мне, что побудило.вас…
— Ну, хорошо, я расскажу вам все, и тем более, что мне не хочется, чтоб вы думали обо мне бог знает что…
— Я отличаюсь терпимостью, особенно в отношении к женщинам.
— Слушайте же. Я постараюсь быть как можно короче, потому что, повторяю вам, история вовсе не занимательна.
— Всякая история делается интересною, если в ней участвуют лица, которым мы сочувствуем, а я, право, сочувствую вам. Знаете ли, вы мне сказали, что я внушаю вам доверие, а вы с каждой минутой внушаете мне все более и более симпатии… Но я перебил вас, простите, я слушаю.
— Я была очень молода летами и совершенный ребенок сердцем, когда умерли у меня отец и мать. Мы ничего почти не имели; отец мой жил жалованьем, которого едва доставало на наше содержание. Оставшись круглой, бесприютной сиротой, я была из сострадания взята в дом двоюродной сестры батюшки, жены одного чиновника. Обремененные огромным семейством и сами люди довольно бедные, они бы, может быть, не решились на такой великодушный поступок, если бы….. если бы… Вот видите ли… я была не дурна собой, они надеялись выгодно пристроить меня, и, следовательно, не остаться в убытке за свое благодеяние, но пристроить бедную девушку вовсе не так легко. К нам ездило несколько богатых людей, но так как я была вовсе не мастерица кокетничать, то они не обращали на меня особенного внимания, а обходились со мной, как с ребенком. Время шло, благодетели мои начинали досадовать. Они всячески старались выставить меня напоказ, отпускали часто с одной из своих знакомых гулять, кататься, в театр, шили мне нарядные платья, одевали меня как куколку. Я, конечно, была вне себя от радости и благодарила судьбу за то, что попалась к таким добрым, прекрасным людям, которые готовы себе отказать, чтобы только потешить меня. Наконец, однажды утром знакомая, о которой я уже сказала вам, явилась к моей благодетельнице с сияющим от восторга лицом и, отведя ее в сторону, долго о чем-то шепталась с ней. Обе они от времени до времени искоса поглядывали на меня, из чего я могла заключить, что дело идет обо мне. И действительно, нашептавшись вдоволь, они подозвали меня к себе и объявили, что повезут меня вечером в какой-то клуб, где мне будет очень весело, потому что будет много кавалеров. Я любила общество и была рада предложению нашей знакомой. Не лишенная некоторой проницательности, я в то же время догадалась, что тут что-нибудь да недаром,— и не ошиблась. На вечере представили мне одного старичка, плешивого и с таким лицом, которое только встречается в карикатурах. Он меня ангажировал на все кадрили… можете себе представить, на все! Каково же мне было, несчастной! Он немилосердно подлипал ко мне, говорил мне комплименты самые сладкие, самые пошлые, каких даже не говорят и в романах, жаловался на свое одиночество, рассказывал разные подробности своей биографии, как будто все это могло меня интересовать. Я была просто как на иголках весь этот вечер и возблагодарила судьбу, когда он кончился. Старичок проводил меня до подъезда, посадил в карету и просил позволения приехать на другой день к нам. Я, как водится, отвечала «очень рада». Была ли я в самом деле рада, об этом вы можете судить сами. Не стану докучать вам подробностями о том, что было со мной после бала, о тех вопросах, которыми осыпали меня мои благодетели, о тех похвалах, которые они расточали плешивому старичку (носившему, к довершению всех его прелестей, фамилию господина Подошвина), и в особенности его многочисленным каменным домам во всех частях города. Благодетель мой выражался, что это человек с практической головой, не мечтатель, что он умел приобресть на службе и что его семейство, если только у него будет семейство, не умрет с голода. Благодетельница дополнила эту мысль, распространившись о том, как приятно быть женой подобного человека, какие наслаждения он может доставлять жене своей, и проч. Результаты всего этого угадать не трудно. Старичок сдержал свое слово. На другое утро он осчастливил нас своим посещением и через две недели предложил мне руку и сердце…
— Которые вам приказано было принять…
— Но которые я не приняла.
— Как?
— Да так же. Я отказала ему наотрез и дала себе слово противиться до последней крайности. Одна физиономия его была уже для меня отвратительна… но еще отвратительнее его способность приобретать… Никто и не подозревал, что мне удалось подслушать на бале разговор каких-то двух молодых людей об этом господине. Этот-то разговор всего более побудил меня к отказу. Если б не это обстоятельство, то, может быть, я бы сделалась госпожой Подошвиной. Иметь мужем старика, конечно, не весело, но, по необходимости, что ж делать… Иметь же подобного человека мужем… О! я согласилась бы скорей умереть или, что еще хуже, остаться старой девой… как и остаюсь…
— Вы?.. старая дева?.. Да вам на вид восемнадцать лет.
— Мне двадцать первый год.
— Какой же вы подслушали разговор?
— А вот какой:
— Ты знаешь этого старика?— говорил, указывая на господина Подошвина, один черненький мужчина, в палевых перчатках и плотно обстриженный, стоявшему рядом с ним офицеру.
— Нет,— отвечал он.
— Посмотри, как он подлипает к этой бедной девочке. Она такая миленькая (это их слова), так робеет… сколько невинности на лице ее! Головой поручусь, что она попадет к нему в лапы, потому что он страшно богат, а она, говорят, ничего не имеет.
— Ну, что ж?— отвечал офицер.— Попадет, так ему же хуже. Надувать его будет.
— А если она неспособна надувать мужа. Если она считает это преступлением… Если, наконец, она еще неопытна, молода, он ее запугает, загонит бедняжку, и…
— Что у тебя за мысли! — перебил офицер.— Он, может быть, отличнейший человек… ты везде романы видишь. Вы все, господа, такие фантазеры!
— Я не виноват, что действительность похожа на сказку. Господин этот вовсе не отличнейший, как ты выразился, он известен за человека, замучившего двух жен своей скупостью и ревностью,— это раз. Во-вторых, он взятками нажил себе состояние, наконец, господин Подошвин отрекся от векселя, данного им одному разорившемуся негоцианту, который недавно умер, оставив после себя, в бедности, большое семейство… Оно протестовало вексель, и господин Подошвин объявил, что подпись подложная…
— Ну что ж?.. Может быть, она и действительно не его.
— Покойник известен был всем и каждому за честного человека, и еще притом оказал господину Подошвину значительные услуги, за которые он бы должен был помочь его семейству.
Офицер махнул рукой и отошел в сторону, разговор прекратился. С меня было довольно. Вы поймете теперь, почему у меня достало твердости отказать господину Подошвину.
— И я радуюсь за вас.
— Погодите радоваться. Выслушайте до конца. С того самого дня, как я отказала старику, благодетели мои перестают быть моими благодетелями.
— Таким образом, в стотысячный раз подтверждается истина этой фразы: Люди часто делают добро лишь для того, чтобы обрести возможность безнаказанно творить зло (фр.),— произнес почти бессознательно молодой человек, не ожидая, что его поймут.
— Это сказал Ларошфуко.
— А, вы знаете его?
— Как же… я тоже кое-что читала… немного, правда, и без разбора, все, что могла достать. На десять книг плохих попадалось две-три хороших.
— Ларошфуко вы к каким относите?
— К очень хорошим. Правда, он видел людей немножко в мрачном цвете, хорошая сторона их как-то ускользала от него. Да это ничего. В жизни это полезно. Поменьше доверчивости — поменьше будет обманутых.
— О! да вы сами ударились в скептицизм.
— Не совсем, как видите, если доверяюсь вам с первой встречи. И хотела бы, да не могу… я женщина, а женщин чувства всегда увлекают наперекор рассудку. Я продолжаю.
Меня начали преследовать, гнать. Мне каждую минуту попрекали, что я ем чужой хлеб, добытый тяжелым трудом, что я неблагодарна и не умею ценить благодеяний. Сначала хотели взять ласками, потом перешли к притеснениям. К первым я была чувствительна и чуть не поколебалась, но вторые уничтожили во мне всякую борьбу, и я положила не сдаваться. Между тем семейство моего благодетеля увеличилось еще двумя членами: у него родился сын и поселилась сестра его, приехавшая из Калуги, где она жила у кого-то в компаньонках. Это приращение требовало новых издержек. Положение моего благодетеля становилось все затруднительнее и затруднительнее. У него чаще стала разливаться желчь. Но как жена его не позволяла ему распространять своего гнева ни на нее, ни на маленьких чад ее и как старая дева, овладевшая совершенно характером своего брата, беспрестанно поджигала его на меня, которую она за что-то невзлюбила, то я и платилась одна за все. Если мой благодетель чувствовал потребность излить на кого-нибудь свое негодование, то непременно придирался ко мне, изобретал мне какую-нибудь вину и осыпал меня бранью и попреками. Семейство присоединялось к нему и хором накидывалось на меня, говоря, что я имела случай быть им всем полезною, да не захотела, и что они этого век не забудут. В самом деле, как я узнала после, старичок предлагал моему благодетелю какое-то очень выгодное место и брался уплатить все долги его, если только я соглашусь называться госпожой Подошвиной. Долго терпела я его, но, наконец, мера терпения моего переполнилась, и я стала думать о выходе из этого грустного положения. Семейные сцены, ежедневно повторявшиеся, расстраивали, возмущали меня. Я после них была как в лихорадке. Признаюсь, на меня находили минуты, когда я даже раскаивалась, что не вышла за старика: я не могла представить себе пытки мучительнее, невыносимее той, которой я подвергалась каждый день аккуратно. Порой мне приходило на мысль наняться куда-нибудь в магазин или поступить в няньки… Но кто бы взял меня? Меня не приучали к работе, меня воспитали в праздности, нежили, берегли. Из меня заботились сделать невесту, умеющую хорошо танцевать и бессмысленно лепетать по-французски. Я ни к чему не годилась, да и благодетели мои не отпустили бы меня из дома. Гордость их восстала бы против этого. Я решительно начинала отчаиваться… Но дайте мне отдохнуть. Здесь начинается новый период моей жизни… в котором решена была вся моя будущность.
Незнакомка замолчала. Она облокотилась на стол и подперла ладонью лицо. Глаза ее были устремлены в пустой угол комнаты; грудь тяжело дышала.
Она была видимо встревожена.
Молодой человек тоже молчал и не переставал смотреть на нее. Черты ее казались ему в эту минуту невыразимо-прекрасными: они были в каком-то страстном одушевлении.
— Если только эти воспоминания не слишком тягостны для вас,— отвечал молодой человек,— то, ради бога, продолжайте. Я готов вас слушать хоть до утра… да и притом, я пришел сюда вовсе не для музыки. Но я хотел предложить вам вина: оно может придать вам силы.
— И развязать язык более, чем насколько нужно.
— О! не думайте, чтоб у меня была эта цель! Я даже готов возвратить вам назад ваше обещание… услуга моя так ничтожна…
— Нет, нет. Я сама рада, что хоть кому-нибудь могу высказаться… На душе накопилось так много, так много… Я буду продолжать: велите в самом деле подать немного вина.
Когда принесли шампанское, она налила себе стакан и, отпивая из него по глотку, продолжала.
Публикуется по материалам: Античная лирика. Библиотека всемирной литературы. Серия первая. т. 4, –М.: Художественная литература, 1968. Сверил с печатным изданием Корней.
